Азяр­бай­ъан Мил­ли Елм­ляр Ака­де­ми­йа­сы Фял­ся­фя, Сосиолоэийа вя Щц­гу­г Инс­ти­ту­ту




Yüklə 4.24 Mb.
səhifə11/36
tarix23.02.2016
ölçüsü4.24 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   36

Марксистский гегельянизм и гегельянский марксизм
Рецепция Маркса в России (как, впрочем, и во всем мире) имеет весьма драматическую историю. На глазах одного поколения произошла невиданная трансформация от практически принудительного цитирования Маркса и обязательного восхваления его идей к нынешнему его почти тотальному игнорированию. Существенную лепту в данный процесс внес догматический марксизм, который не только не делал никакого различия между оригинальными идеями мыслителя и их свободной (нередко весьма искаженной) интерпретацией, но и всегда выступал от имени самого Маркса. Поэтому не случайно, что как у нас, так и за рубежом, Маркс часто ассоциируется с марксизмом, причем обычно с его наиболее ортодоксальными формами. Одним из наиболее ярких примеров догматического марксизма являлся традиционный советский марксизм ленинского типа (особенно в той «кондовой» форме, в какой он существовал до хрущевской «оттепели»), который использовал Маркса в чисто политических и идеологических целях. На протяжении десятилетий марксизм-ленинизм являлся не просто господствовавшей, а в буквальном смысле слова единственной официальной философией в советской России.

В конце 1950-х   начале 1960-х годов (отчасти под влиянием хрущевской «оттепели») в советской философии происходит коренной перелом. Наряду с чисто идеологическим, догматическим марксизмом в стране зарождается принципиально новая разновидность марксизма, который позже стали называть творческим. По своему замыслу и реальному содержанию это не был марксизм пер се. Скорее это была попытка добросовестного философского анализа сочинений Маркса, его «Капитала» и отчасти его ранних работ, которые оказались в поле исследования уже в 70-х гг. (5). В сущности, это был отход от «кантового» марксизма в сторону добротного философского марксоведения, что отчасти совпало по времени с возрождением интереса и новым обращением к Марксу в мировой философии. До 50-60-х годов в нашей стране работы Маркса активно (и даже принудительно) цитировались, но их не знали; идеи и теории Маркса имели широкое хождение, неизменно твердили об их непреходящей ценности, но они оставались непонятыми. Значение Маркса видели главным образом в материалистическом переосмыслении Гегеля, но это переосмысление толковалось как механическое «переворачивание с головы на ноги». Было недостаточно глубоким как знание Гегеля и немецкого идеализма в целом, так и осмысление работ Маркса, в частности и особенности его «Капитала». Серьезное осмысление и грамотный анализ диалектической логики «Капитала» начался только в конце 50-х годов. Одной из первых работ в этом направлении является книга Э.В.Ильенкова «Диалектика абстрактного и конкретного в «Капитале» Маркса» (6). Следует отметить, что научным руководителем диссертации Э.В.Ильенкова был в то время еще молодой доцент Т.И. Ойзерман, который в 1947-1955 годах читал на философском факультуте МГУ курс лекций по формированию философии марксизма. Позже данный цикл лекций был положен в основу одноименной монографии (7), которая служила пособием при изучении становления марксизма для целого поколения отечественных и зарубежных философов. Хотя сама работа была еще выполнена в традициях ортодоксального марксизма как по своей проблематике, так и по уровню исполнения, тем не менее она является добротным марксоведческим трудом, в котором эволюция взглядов молодых Маркса и Энгельса воссоздавалась на основе серьезного анализа их собственных текстов и хорошо обоснованных исторических фактов. На материале «Капитала» Маркса была также выполнена и кандидатская диссерация А.А.Зиновьева (8). Эти работы положили начало исследованиям по диалектической логике. Примерно в тот же период появляются марксоведческие работы и других авторов: первые статьи М.К.Мамардашвили о «превращенных формах сознания» у Маркса, книги Ю.Н.Давыдова и Н.И.Лапина, статьи М.Б.Туровского и Г.С.Батищева. В течение нескольких последующих лет были опубликованы труды П.В.Копнина, Е.П.Ситковского, М.М.Розенталя, В.А.Лекторского, В.А.Вазюлина и других, которые в той или иной степени посвящены осмыслению философского наследия Маркса.



Но значение коренного изменения в советской философии 60-х годов не сводилось лишь к формированию и развитию серьезного отечественного марксоведения. Подробно о формировании нового образа Маркса в отечественной философии 50-70-х годов и его влиянии на дальнейшее развитие философской мысли в России говорится в работе Н.В.Мотрошиловой «Отечественная философия 50-80-х годов ХХ века и западная мысль» (9, с. 52-64). Стало ясно, что изучение Маркса требует переосмысления отношения советской философии к немецкому идеализму и прежде всего к Гегелю и его диалектике. Недаром, в философских работах этого периода, посвященных Марксу, их авторы так или иначе обращались к Гегелю и его анализу противоречий, диалектики логического и исторического, единичного и всеобщего и т.д. Это, по-существу, были первые в мире исследования, которые, к сожалению, в силу идеологических причин в то время так и остались незамеченными и которые убедительно продемонстрировали гегельянизм Маркса и его «Капитала». Так, уже в 1968 г. В.А.Вазюлин (10) убедительно показал, что, развиваясь по тройной спирали, Марксова мысль вопроизводит движение «Логики» Гегеля: от бытия к сущности, затем к явлению и, наконец, к реальности (самой этой сущности). Десятью годами позже подобная интерпретация была предложена М.Тённисеном в его знаменитой книге «Бытие и сущность» (11, с. 142). Такие исследования отнюдь не были безопасным занятием, поскольку в официальных кругах это интерпретировалось как «посягание на святыню» и открыто преследовалось. Но данные результаты имели огромное пробуждающее значение как с точки зрения развития отечественной историко-философской науки вообще, так и в контексте возрождения идеологически-неангажированного интереса к учениям немецкой философской классики. То был период начинающегося подъема советского гегелеведения и кантоведения, а также значительного углубления исследований систем Фихте и Шеллинга, особенно их диалектических идей. Здесь следует назвать таких исследователей как В.Ф.Асмус, А.В.Гулыга, К.С.Бакрадзе, А.С.Богомолов и другие, которые внесли существенный вклад в изучение философских систем немецких идеалистов и тем самым подготовили основу для дальнейшей более глубокой рецепции их идей на отечественной почве. Здесь, пожалуй, самым большим достижением было издание текстов ряда немецких идеалистов в серии «Философское наследие». Из немецких идеалистов первыми в этой серии были изданы работы Канта (12) и Шеллинга (13). В начале 70-х за ними последовали некоторые работы Гегеля (14, 15, 16, 17). И только в конце 80-х вышло в свет 2 томное издание Шеллинга (18). Подборка работ немецких идеалистов в серии «Философское наследие» увенчалось публикацией «Философии права» Гегеля (19). Работы Фихте в этой серии не издавались. Примечателен тот факт, что работы Фейербаха были изданы одними из первых (20) и за несколько лет до работ Гегеля, что, несомненно, носило определенную идеологическую окраску, подчеркивая, что при решении основного вопроса философии предпочтение отдавалось материализму. Кроме того, главное значение самого Фейербаха в основном ассоциировалось с его материалистической критикой Гегеля и немецкого классического идеализма в целом, что полностью соответствовало господствующей в России (марксистской) модели немецкой классической философии, наряду с немецкими идеалистами, также включающей Фейербаха. Далеко не все переводы были одинаково хорошего качества, большинство из них представляли собой простую перепечатку ранних переводов без внесения каких-либо корректировок, которые были необходимы. Но уже тот факт, что тексты стали доступными, способствовал росту интереса к немецким классикам и их философским системам.

И все же в 60-е годы наибольшее внимание уделялось изучению гегелевского учения как источника диалектики К.Маркса. Ибо все еще господствовала тенденция так называемого «лестничного» подхода к немецкой философской мысли, когда учения Канта, Фихте и Шеллинга, если и имели значение, то не сами по себе, а как «предтечи» или, точнее, подготовительные ступени, ведущие к системе Гегеля. Поэтому не случайно, что многие видные отечественные философы, такие как М.К.Мамардашвили, В.Ж.Келле, Ю.Н.Давыдов и другие, начали свой путь в науку с изучения философии Гегеля, некоторые из них даже и позже развивали идеи гегельянского марксизма.



Ясно, что такая «лестничная» схема существенно искажала как историю развития немецкого классического идеализма в целом, так и реальное содержание и значение философских систем каждого из мыслителей, принадлежащих этой традиции. И речь идет не только об отказе в самостоятельном значении Канту, Фихте и Шеллингу и их интерпретации лишь через «призму» Гегеля. Целые пласты и направления историко-философского наследия оказывались за пределами внимания отечественных исследователей. Примером тому являлась небезызвестная дискредитация (лишь недавно восстановленного в своих правах) немецкого Просвещения (21, 22) и практически полное, длящееся и по сей день, забвение раннего немецкого романтизма, который, как известно, оказал существенное влияние на развитие идей немецких классиков. Кроме того, для марксистской интерпретации немецкого классического идеализма того периода характерны постоянные поиски скрытого материализма, революционности и не всегда оправданные рассуждения о диалектике (особенно в отношении Канта или Шеллинга).
Немецкий идеализм в отечественных историко-философских

исследованиях после хрущевской «оттепели»
К концу 70-х годов ситуация с изучением немецкой классической мысли стала меняться, что проявилось прежде всего в новом увлечении философией Канта. Это было вызвано как идеологическими, так и чисто практическими причинами. Во-первых, в вузах повсеместно были введены курсы по немецкой классической философии, в которых Гегель фигурировал наряду с другими мыслителями, принадлежащими этой традиции. А поскольку Кант в марксистской философии всегда рассматривался как родоначальник всего направления, изучение его философской системы стало насущной задачей. Во-вторых, в этот период на передний план в советских философских исследованиях впервые выдвигается морально-правовая проблематика, что объясняет рост интереса к моральной философии Канта. И, в-третьих, в результате хрущевской «оттепели» открылись (правда все еще ограниченные) возможности для контактов с философами за рубежом и приоткрылся доступ к западной философской литературе. В последней же явно превалировали исследования по Канту, ибо в это время западная философия переживала своеобразный кантовский «бум». В результате всех этих процессов в стране стало расти число публикаций по философии Канта. Справедливости ради замечу, что не все были выполнены на одинаково хорошем философском уровне, многие из них были написаны в «лучших» традициях догматического марксизма. Однако именно в этот период появились фундаментальные исследования, разъясняющие различие между кантовскими понятиями «вещь в себе» и явление (П.П.Гайденко, Т.И.Ойзерман), а также анализирующие кантовские концепции интуиции, рассудка и антиномий разума (А.В.Гулыга, И.С.Нарский). Кроме того, под воздействием развития исследований о Канте, а также в силу растущего интереса марксистской философии к теме свободы и проблематике практической деятельности примерно в тот же период пробуждается серьезный интерес к философии Фихте и занимающей в его системе центральное место концепции активности как средства реализации свободы. Особый интерес представляют здесь работы П.П.Гайденко, которая одна из первых в советской философии обратилась к серьезному текстологическому изучению различных вариантов наукоучения Фихте. Замысел наукоучения также оказывается в центре рассмотрения А.В.Гулыги и Т.Б.Длугач. Однако наибольшее внимание отечественных исследователей данного периода привлекает вклад Фихте в разработку диалектики. См., например, работы К.С.Бакрадзе, Г.М.Каландаришвили, Т.И.Ойзермана, И.С.Нарского. И хотя исследования, посвященные исключительно философии Гегеля, не превалировали в этот период, советское гегелеведение продолжало существовать и успешно развиваться, что проявилось в том числе и в переводах новых текстов Гегеля. Здесь следует отметить уже упомянутую публикацию работ Гегеля в серии «Философское наследие», особенно двухтомник «Работы разных лет» (15), куда вошли ранее не переведенные на русский язык сочинения и письма философа, относящиеся к йенскому и берлинскому периодам его жизни. Данное издание стало результатом работы творческого коллектива комментаторов и переводчиков, которые не только прекрасно владели немецким языком (что само по себе было отнюдь не частым явлением в том период), но и великолепно разбирались в тонкостях гегелевской мысли. Издание предваряла вступительная статья А.В.Гулыги, а переводы были выполнены Б.А.Драгуном, Ц.Г.Арзаканьяном, А.В.Михайловым, Э.В.Ильенковым, А.В.Гулыгой, И.С.Нарским, Е.А.Фроловой и другими. Успешному развитию советского гегелеведения также способствовал проведенный летом 1974 г. в Москве по инициативе Международного гегелевского объединения (Iнтернатионале Щеэел-Вереиниэунэ) Международный гегелевский конгресс. Наряду с видными западными гегелеведами в нем приняли участие отечественные специалисты по Гегелю, такие как М.Ф.Овсянников, Т.И.Ойзерман, А.В.Гулыга, Н.В.Мотрошилова, М.А.Киссель, А.С.Богомолов, И.С.Нарский, Е.П.Ситковский, В.С.Нерсесянц, Д.А.Керимов и др. (9, с. 84-92).

Однако жесткий идеологичский контроль середины 70-х годов и последующая общеполитическая ситуация застоя сказывались и на исследованиях в области истории философии. Хотя в те годы уже существовали возможности не только транслировать в страну, но и творчески осваивать новейшую (западную) историко-философскую мысль, под мощным идеологическим давлением и под влиянием искренне усвоенных мифологем и марксистских штампов далеко не всегда ее можно было адекватно выразить и тем более понять. Поэтому по своей сути и по своему содержанию исследования по немецкой классике, как и многие другие историко-философские исследования этого периода, были по преимуществу марксистскими и часто идеологически-ангажированными. Показательным в этой связи является известное высказывание А.В.Гулыги в 1974 году. Размышляя в кругу собеседников о современной тогда ситуации в отечественной философии, он заметил, что у нас есть серьезные философы - небольшое количество кантианцев (к которым он в том числе относил и себя), есть гегельянцы (Э.В.Ильенков и другие), экзистенциалисты (здесь он называл Э.Ю.Соловьева и П.П.Гайденко), есть немало позитивистов и один платоник (имел в виду А.Ф.Лосева). На недоуменный вопрос собеседницы (это была известная тогда писательница и математик И.Грекова) о том, как же в таком случае с марксистами, Гулыга не без огорчения констатировал: «а они все марксисты» (23). И это очень точно отражает тогдашнюю ситуацию в историко-философской науке.

Кардинальные изменения и небывалый расцвет отечественных исследований философии немецкого идеализма начался в середине 80-х годов. Он был вызван прежде всего гегелевским и кантовским ренессансом, который в это время переживала Западная Европа, особенно Германия, и который выражался в существенном развитии текстологических исследований, основанных на недавно обнаруженных и опубликованных в Германии работ Канта и Гегеля. Благодаря восстановлению контактов с западными специалистами, а также полученному доступу к западной литературе, впервые за несколько десятилетий отечественные исследователи немецкой философской классики получили возможность принять участие в мировых дискуссиях по предмету, что нашло свое отражение в ряде публикаций на Западе аналитических работ отечественных авторов по философии Канта и Гегеля. Здесь прежде всего следует назвать статьи Т.И.Ойзермана, И.С.Нарского, А.С.Бого­молова, Н.В.Мотрошиловой, В.А.Лекторского, В.Погосяна и В.Нерсесянца, которые были опубли­ко­ваны в Германии в материалах Международного гегелевского симпозиума (24). Несколькими годами раньше статья А.В.Гулыги, посвященная эстетике Канта, была переведена на английский язык и опубликована в журнале «Совиет Студиес ин Пщилосопщй» (25). К этому же периоду относится и публикация во франкфуртском издательстве Сущркамп сборника статей отечественных историков филсоофии под редакцией Н.В.Мотрошиловой (26). Среди авторов сборника выдающиеся отечественные исследователи Канта и Гегеля – такие, как П.П.Гайденко, Э.Ю.Соловьев, Н.В.Мотро­ши­лова, В.А.Лекторский и др. Внутри страны выросло количество специальных работ по конкретным вопросам кантовской и гегелевской философии, которые основывались на внимательном текстоло­гическом анализе недавно вышедших в Германии произведений немецких классиков. Примерно в это же время также существенно возрос объем исследований по философским системам Фихте и Шеллинга, оригинальные тексты которых, в том числе и ранее неизвестные, стали также доступны. Исследования данного периода были принципиально новыми как по своему характеру, так и по уровню; они стали выполняться на основе анализа текстов на языке оригинала, что в силу закрытости советского общества, а также плохого знания иностранных языков было не под силу предшествующему поколению исследователей. Здесь следует назвать труды таких известных отечественных специалистов по немецкой классике, как А.В.Гулыга, Э.Ю.Соловьев, Т.И.Ойзерман, Н.В.Мотрошилова, П.П.Гайденко, Т.Б.Длугач, В.А.Жучков, Ю.Н.Давыдов, М.А.Кис­сель, А.М.Каримский, В.И.Шинкарук, А.И.Володин, В.С.Нерсесянц, Д.А.Керимов, Л.С.Ма­мут, а также работы появившихся уже во второй половине 80-х годов представителей более молодого поколения исследователей (А.В.Кричевский, М.Ф.Быкова и А.Судаков).

Не вдаваясь в историко-философские детали, скажу лишь, что происходящие в этот период изменения были действительно парадигмального характера. Они касались не только включения в сферу исследования новых, до этого находящихся за пределами интересов отечественных историков философии работ немецких классиков, но также представляли попытку нового прочтения и интерпретации уже известных произведений и традиционных тем и концепций. Эта новизна, кроме прочего, касалась и освобождения от предвзятости относительно немецких идеалистов. Так, на основе текстологического анализа работ Гегеля наряду с уже известным логицистским прочтением его философской парадигмы были предложены теософская и теологическая интерпретация его системы. Одним из таких примеров является интерпретация гегелевского проекта, данная в диссертации А.В.Кричевского. В более кратком виде эта позиция изложена в работе М.Ф.Быковой «Абсолютная идея и абсолютный дух в философии Гегеля» (27). Это было бы невиданным несколькими годами раньше, в ситуации господства воинствующего материализма и атеизма. Кроме того, как известно, в период абсолютного доминирования (ортодоксального) марксизма, если и было позволено обсуждать немецких мыслителей в позитивном ключе, то только в аспекте их вклада в развитие материализма и диалектики; все остальное должно было быть подвергнуто разрушительному критицизму. К концу 80-х годов эта тенденция уверенно искоренялась.

Правда, на смену ей пришла другая тенденция, которая особенно рельефно проявилась в 90-е годы   после распада Советского Союза и отказа от марксистской идеологии. Это тенденция огульного охаивания и неизменного отрицания всего, что имело хотя бы какое-то, пусть даже весьма отдаленное, отношение к марксизму. И здесь особенно досталось Гегелю. Неприятие Гегеля и его философии в посткоммунистической России стало настолько сильным, что некоторые попытались не только разгромить его, но и избавиться от него раз и навсегда. Его начали критиковать не только за абстрактные мысли и спекулятивные конструкции; на основе социально-политической и социально-этической модели его философии его обвинили в том, что он де выступил теоретиком абсолютной власти и даже тоталитарного режима. Такое понимание во многом созвучно позиции, когда-то высказанной Эрнстом Кассирером и Карлом Поппером. Однако эти идеи уже давно модифицированы и не вызывают никакого резонанса на Западе, но отечественное философское сообщество познакомилось с этими идеями только после распада Советского Союза. Гегеля-метафизика обвинили в создании культа всеобщего и в его абсолютизации за счет подавления единичного, индивидуального и личного. Поэтому не случайно, что серьезные гегелеведческие работы практически отсутствовали в России до начала 2000-х годов. Да и сегодня подобные работы все еще остаются редкостью.

* * *


Говоря о достижениях отечественных историков философии – специалистов в области немецкой классики,   необходимо подчеркнуть, что они никогда не занимались эпигонством; они не повторяли и не копировали ни самих немецких мыслителей, ни того, как они интерпретировались на Западе. Простая имитация и копирование было всегда чуждо историко-философским исследованиям в России. И это верно как в отношении рецепции немецкого идеализма в дореволюционной русской философии, так и в марксистской философии советского периода. Российская рецепция немецкого идеализма всегда была самобытной, и в любых, даже самых тяжелых условиях, отражала специфические культурно-интеллектуальные потребности того или иного периода в жизни общества и связанных с ним философских задач.

Несмотря (и вопреки) на непростые идеологические и политические условия советского периода, все эти годы российские исследования по немецкой классике, в частности и в особенности по немецкому идеализму, не только велись (и весьма активно), но сумели достичь значительных результатов. При этом как сами исследования, так и их результаты были весьма специфичны и отражали темы и проблемы, существенные для самой России.

Идейными узлами интереса России к немецкой классике всегда были морально-правовая и антропологическая проблематика. И это относится не только к Канту, но также к Фихте и Гегелю. Центральные для немецких идеалистов темы свободы и автономии человека, темы значимости человеческой субъективности, а также роль морального и правового самосознания в становлении и развитии личности не только находили отзвук в широкой российской академической и вне-академической среде, но также неизменно являлись предметом изучения профессиональными историками философии. Все это привлекало внимание к немецкой классике и одновременно создавало условия для глубокой философской рефлексии относительно нравственно-этических и правовых тем и проблем   особенно тех, которые относились к современным реалиям России. Поэтому лучшие работы таких авторов, как Э.Ю.Соловьев, А.А.Гусейнов, Н.В.Мотрошилова, А.М.Каримский, П.П.Гайденко и др., по морально-правовой и антропологической проблематике выходят за рамки традиционных кантоведческих, гегелеведческих или фихтеведческих исследований, внося значительный вклад в развитие специальных философких дисциплин – таких, как этика, философия права, моральная философия, социальная и политическая философия.

Кроме того, благодаря серьезному (хотя первоначально идеологически-ангажированному) интересу к диалектике, в частноости и особенности к диалектике Гегеля, удалось разработать основные идеи диалектической логики, в рамках которой стало возможным адекватно объяснить такие ключевые понятия и концепции диалектики, как противоречие, отрицание, отчуждение, единство противоположностей, восхождение от абстрактного к конкретному и др. В мировой литературе до сих пор можно встретить не так много работ, посвященных вопросам диалектики, и среди них совсем мало таких, которые обсуждали бы основные диалектические понятия и принципы, как они выработаны у Гегеля. Без особого преувеличения можно сказать, что лучшее представление гегелевской диалектики дано в работах отечественных авторов, особенно Э.В.Ильенкова, Т.И.Ой­зермана, Н.В.Мотрошиловой, А.М.Каримского, В.С.Нерсесянца и др. При этом расширение диалектической проблематики способствовало развитию диалектики как логике мышления. Что, в свою очередь, вывело на обсуждение таких тем, как стандарты разума, взаимоотношение рассудка и разума в познавательном процессе, а также более широкой проблематики мышления, где обращение к работам немецких идеалистов давало бесценный материал и позволяло по-новому взглянуть на структуру и содержание мышления, а также на его природу.

Подчеркну, что в отечественной историко-философской литературе дискуссия о гегелевском понимании общественной природы мышления началась задолго до того, как это стало важнейшей темой в западном гегелеведении. Подобно тому как осознание социального характера фихтевской концепции свободы пришло в отечественную философию раньше, чем это произошло в ряде западных стран. И таких примеров можно найти немало, и не только в аспекте осмысления философских систем немецких идеалистов.

Хочется надеяться, что подобная практика будет шириться и преумножаться, и что нынешняя политика открытости и сотрудничества, а также свободный от каких бы то ни было идеологических и политических предрассудков философский диалог позволит отечественным идеям быть услышанными и занять достойное место в мировых философских дискуссиях.

1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   36


Verilənlər bazası müəlliflik hüququ ilə müdafiə olunur ©azrefs.org 2016
rəhbərliyinə müraciət

    Ana səhifə