Гумилевские чтения: материалы международной конференции филологов-славистов. Спб., 1996. 51-58




Yüklə 113.01 Kb.
tarix29.04.2016
ölçüsü113.01 Kb.
Гумилевские чтения: материалы международной конференции

филологов-славистов. – СПб., 1996. – 51-58.


Тропкина Н. Е.

"Чужое слово"

В стихотворении а. Ахматовой "Мне голос был. Он звал утешно..."
Это стихотворение А. Ахматовой многократно рассмотрено в специальной и прочей литературе. Пожалуй, ни одно другое произведение поэта не привлекало столь пристального внимания исследова­телей, что предопределено многими, в первую очередь, внелитературными факторами.

Стихотворение трактуется, прежде всего, в связи с темой эмиг­рации в поэзии А. Ахматовой. Это нашло прямое отражение в назва­ниях статей, посвященных ему монографически, в ряде других текстов (например, в статье Д. Бобышева "Ахматова и эмиграция"1, статье А. Тамарченко "Так не зря мы вместе бедовали..." с подзаголовком "Тема эмиграции в поэзии Анны Ахматовой"2). Однако стихотворение нельзя, на наш взгляд, назвать до конца прочитанным. Некоторые существен­ные пласты его художественного смысла позволяют выявить анализ "чужого слова" в тексте, ставший столь традиционным в применении к поэзии А. Ахматовой и, по-видимому, неизбежный.

Прежде всего, возникает проблема статуса текста произведения. Существует подробное описание истории его публикации, в ча­стности, в упомянутой выше статье А. Тамарченко, а также в статье В. Маркова "Когда в тоске самоубийства..." Анны Ахматовой. По­пытка очерка истории стихотворения"3.

Сегодня в качестве канонического нередко приводится текст стихотворения, состоящий из 20 строк (5 строф). Так, например, оно воспроизводится в статье В. Корнилова "Из-под каких развалин говорю..."4. Известно, что при жизни А. Ахматовой стихотворение в таком виде не публиковалось, хотя и было авторизовано в звукозаписи. Л. Шилов в статье "Звучащие тексты Ахматовой" указывает, что эта звукозапись, наряду с первой публикацией стихотворения в газете "Воля народа" (12 апреля 1918 года), будет выступать как основной текстологический источник, так как автограф стихотворения не сохра­нился5. Однако это не снимает непростой, в данном случае, проблемы последней авторской воли. Воспроизводимый сегодня в качестве ка­нонического пятистрофный вариант стихотворения представляет со­бой контаминацию текстов, составленную из двух вариантов, каждый из которых имеет законченный смысл, является самостоятельным произведением, как это и было отмечено в статье А. Тамарченко*. Мри этом важно и другое — мы имеем дело не только с двумя самостоя­тельными произведениями, но и с характерным для А. Ахматовой яв­лением — возникающим диалогом вариантов, между которыми создастся особое поле драматического напряжения. Гак это было и с некоторыми другими стихотворениями поэта, например, со стихотво­рением "Неправда, у тебя соперниц нет..." и "Сказал, что у меня со­перниц нет..." Позднее это! потенциал диалогичности вариантов был реализован Ахматовой в "Поэме без героя".

Стихотворение "Мне голос был. Он звал утешно..." - не про­сто подцензурный авторский вариант, но самостоятельное произведе­ние. Оно закрепилось в процессе историческою бытования и, что не менее важно, обладает собственной поэтикой. Немотивированный предварительными обстоятельствами, родившийся из тишины "голос" дает толчок к интерпретации его, о которой будет сказано ниже. И сегодня попытка восстановить первоначальный текст стихотворения "'Когда в тоске самоубийства..." может обернуться потерей уже став­шего фактом русской литературы XX века стихотворения "Мне голос был. Он звал утешно..." Еще раз подчеркнем, что можно говорить о двух самостоятельных художественных произведениях, вступающих в своеобразный диалог.

Возвращаясь к "чужому слову" в стихотворениях А. Ахмато­вой, отметим, что его связывают прежде всего со строкой "Я кровь от рук твоих отмою..." Д. Бобышев возводит ее к шекспировскому обра­зу леди Макбет и, в свою очередь, считает эти строки толчком к созда­нию стихотворения В. Ходасевича "Лэди долго руки мыла..." (1922)7 Однако к строке А. Ахматовой существует, видимо, и другая парал­лель — евангельский текст, в котором повествуется о Понтии Пилате: "Пилат, видя, что ничто не помогает, но смятение увеличивается, взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: невиновен я в крови Пра­ведника Сего" (27, 24). Знаменательно, что в стихотворении А. Ахма­товой 1933 года "Привольем пахнет дикий мед..." два эти мотива сочетаются:


И напрасно наместник Рима

Мыл руки пред всем народом

Под зловещие крики черни;

И шотландская королева

Напрасно с узких ладоней

Стирала красные брызги

В душном мраке царского дома...8
Этим строкам в стихотворении предшествуют: "Но мы узнали навсегда / Что кровью пахнет только кровь..." В стихотворение "Мне голос был. Он звал утешно..." привносится чрезвычайно значимая для А. Ахматовой, восходящая к глубокой традиции русской литературы тема личной виновности. Если говорить о ее ближайшей параллели, то можно обратиться, в частности, к творчеству И. Анненского, к его стихотворению "Старые эстонки" с подзаголовком "Из стихов кош­марной совести": "Ты ж, о нежный, ты, кроткий, ты, тихий / В целом мире тебя нет виновней!"9 Знаменательно, что А. Ахматова в стихот­ворении 1917 года говорит о себе не как о возможной жертве, но как о виновнице, обуянной чувством стыда за национальный позор. Выст­раивается художественно и этически значимая традиция: черный стыд — боль поражений — боль обид, в которой наиболее личное чувство ока­зывается последним.

Важен для интерпретации стихотворения и вопрос о природе "голоса" — центрального образа стихотворения. Эта природа много­значна, она может трактоваться и в политическом аспекте, как это де­лалось очень часто, и в биографическом, если учесть, что стихотворение входит в один из "скрытых циклов"10 или является одной из составля­ющих "романа в стихах", героем которого был Б. Анреп. Но не менее значим онтологичский, бытийный смысл этого образа. Строка "Я кровь от рук твоих отмою", вмещающая мотив прощения, отпущения гре­хов, определение голоса — "звал утешно" — в сочетании со строками "Я новым именем покрою / Боль поражений и обид", наконец, сам синтаксический строй предложения — "Мне голос был" — позволя­ют говорить о мотиве гласа с небес. В аспекте этого мотива все сти­хотворение А. Ахматовой оказывается включенным в обширный историко-литературный ряд. Возникает ситуация выбора пути в точке духовного кризиса и переворота, что в мировой литературе соотно­сится прежде всего с "Божественной комедией" Данте, в русской же литературе находит соответствие в пушкинском "Пророке". О соот­ношении с ним ахматовского стихотворения позволяет говорить и об­щая включенность творчества А. Ахматовой в пушкинскую традицию, и более конкретные явления, например, общность торжественной ин­тонации, сходство метрической структуры — там и здесь четырех­стопный ямб. Этот стихотворный размер, наиболее частотный для русской поэзии XIX века, не является семантически специфическим,

но в стихотворении А. Ахматовой, на фоне господства дольников в трех се первых сборниках", такое совпадение прочитывается как ху­дожественно значимое.

Наконец, можно ощутить композиционную параллель: "Духов­ной жаждою томим" — "И бога глас ко мне воззвал"; "Когда в тоске самоубийства" — "Мне голос был". В конечном варианте стихотво­рения этот мотив присутствует в скрытом виде, голос звучит из неко­его неназванного источника, не опосредованный внешними причинами. К ахматовскому стихотворению приложимы слова В. Непомнящего о "Пророке": "Пророк" оказался не свидетельством уже испытанных мук, а пророчеством того, что еще предстоит испытать и обрести"12.

Однако возникшее уподобление оборачивается расподоблени­ем, противоположностью. Пушкинская ситуация духовного кризиса в произведении поэта XX века оказывается ситуацией исторического поворота; императив времени, ставящий поэта перед выбором пути, становится определяющим. Это расподобление реализуется через вы­страивающийся ряд оппозиционных смысловых пар: "глас"—"голос", "воззвал"—"звал". Голос, сулящий прощение личной виновности, избавление от "черного стыда", оборачивается сатанинским искуше­нием — В. Марков определяет его как "сатанинский голос" ("satanic" voice)13, при этом сатанинский он в буквальном смысле — во всем подобный божьему, но противоположный ему.

Пушкинский мотив призыва поэта к высокой миссии в стихот­ворении А. Ахматовой оборачивается мотивом искушения, соблазна отказа от жертвенного пути поэта. Нельзя согласиться со словами А. Тамарченко о том, что в первом тексте стихотворения без последней строфы ("Но равнодушно и спокойно...") "никакой от­поведи на призыв "утешного голоса"... не было"14. Отповедь, если ее понимать в аспекте политическом, отсутствовала, но в самой высокой тональности стихотворения заключался выбор, отказ от искушения. Попутно можно отмстить, что мотив сатанинского искушения, столь значимый для русской литературы начала XX века, занимает суще­ственное место и в творчестве А. Ахматовой. В поздней лирике она вновь обратится к нему в стихотворении 1960 года "И юностью ма­нит, и славу сулит...", которое содержит художественную деталь, ус­тойчиво связанную с образом Б. Анрепа: "И черным плащом закрывая лицо / Заветное мне возвращает кольцо" (1, 377).

В стихотворении "Мне голос был. Он звал утешно..." суще­ствует, на наш взгляд, и еще одно, менее явно обнаруживающее себя явление "чужого голоса". Ключевая строка стихотворения — "Оставь Россию навсегда" — прочитывается как устойчивая формула, застав­ляющая искать ее литературный источник. И такой источник, по на­шему убеждению, существует. Это строка Пушкина "Оставь надежду навсегда", с которой ахматовская строка совпадает ритмически и син­таксически. Строка Пушкина — из XXII строфы 3-й главы романа "Евгений Онегин". Она, в свою очередь, является "чужим словом" — пушкинским переводом одного из наиболее известных фрагментов "Божественной комедии" Данте — окончания надписи на вратах ада. Известно, что Пушкин перевел только половину стиха, снабдив пере­вод автокомментарием: "Скромный автор наш перевел только поло­вину славного стиха"15. В монографии, посвященной исследованию судьбы "Божественной комедии" Данте в России, А. Асоян называет в числе цитат и аллюзий из нее в "Евгении Онегине" и "прозвучавший в пародийном ключе популярный дантовский стих"16. Подробнее про­комментирована эта строка Ю. Лотманом17, а также А. Илюшиным в статье "Реминисценции из "Божественной комедии" в русской лите­ратуре XIX в."18. Автор последней работы отмечает очень важную, на наш взгляд, особенность: Пушкин положил начало своеобразной тра­диции, когда цитируется лишь первая часть стиха Данте, а вторая опус­кается19.

Пушкинский перевод закрепился в русской литературе, и при дальнейших цитациях утратился иронический характер, который стро­ка имела изначально. Эта цитата приводится в романе А. Гончарова "Обломов". А. Илюшин комментирует ее следующим образом: "Здесь Штольц пользуется пушкинским переводом половины дантова стиха, хотя он, по всей вероятности, мог читать "Божественную комедию" в оригинале"20.

Пушкинский перевод стал источником той устойчивой форму­лы, которую, по нашему убеждению, использует А. Ахматова, возвра­щая стиху трагическое звучание подлинника. Важно отмстить и другое. Пушкин не просто перевел половину "славного стиха". В строку вне­сен смысл, который в подлиннике не выражен. В дантовом стихе зна­чимой является ситуативная приуроченность, акцент делается на пространственном мотиве. Характерен он и для различных переводов этого стиха, сделанных русскими поэтами XIX—XX века, начиная с самого раннего, 1817 года, перевода О. Сомова: "Если однажды я отворюся / Вшедший! Надежду всяку отринь"21. Сравним эту строку с переводом Авр. Норова: "Надежду бросьте вы, входящие сюда"22; П. А. Катенина: "Входящие! Надежды нет для зло­го"23; Н. Голованова: "Покинь надежду всяк входящий мною!"24; П. Вейнберга: "...Простись / Со всякою надеждою, входя­щий!"25; Д. Михайловского: "Входящие! За мной надежды нет!"26. Наиболее известным переводом XIX века был, как извест­но, перевод Д. Мина. "Оставь надежду всяк, сюда идущий"27 — так звучала строка в его переводе. Можно дополнить этот ряд романти­чески окрашенным переводом поэта-символиста Эллиса: "Простись с надеждой, позабудь мечты / Входящий в эту мрачную обитель!"28 На­конец, в переводе М. Лозинского строка звучит: "Входящие, оставьте упованья"29. Приведенный нами ряд достаточно наглядно показывает, что в пушкинском переводе не только снимается пространственный смысл, который мог бы придать стиху двусмысленность, но и появля­ется специфический временной акцент. Эта временная приуроченность оказывается значимой для ахматовской перифразы строки.

Отмеченная нами поэтическая формула, несущая в себе эле­мент "чужого слова", позволяет расширить круг стихотворных тек­стов А. Ахматовой, обусловленных дантовским кодом ее творчества, связанным с темой изгнанничества, утраты родины30. Строка "Оставь Россию навсегда" органически входит в этот круг. С другой стороны, для ахматовского стихотворения оказывается значимой его соотнесенность с пушкинским контекстом. Строка "Оставь надежду навсегда" входит в строфу, в которой воспроизводится ситуация двойного про­странства. Действие 3-й главы "Онегина" происходит в деревенской глуши, а описываемые в XXII строфе дамы — петербургские житель­ницы ("Быть может на брегах Невы / Подобных дам видали вы").

С этой пространственной ситуацией соотносится один из сквоз­ных сюжетов ахматовской лирики, позднее ставший предметом ее раз­мышлений в прозаическом фрагменте "Слепнево" с прямой цитатой из пушкинского романа (портрет Николая I на стене слепневского дома — "сериозно, по-Онегински ("Царей портреты на стене") (И, 276).

Мотив, восходящий к пушкинскому роману, содержит в себе важный для всего творчества А. Ахматовой (в особенности для ее помин периода "Подорожника" и "Anno Domini") элемент самоидентификации. В образе петербургской дамы, "неумолимой" и "неподкупной" отчасти предстает лирическая героиня А. Ахматовой в стихотворении "Мне голос был. Он звал утешно..." и близких к нему по времени написания. Актуализируется сю и пушкинский образ, за­ложенный в сравнении петербургских красавиц с ЗИМОЙ ("холодных, чистых, как зима"). Он реализуется в контексте стихотворений, по­священных теме "дальней любви" и объединенных принадлежностью к "анреповскому циклу".

Образ героини стихотворного романа включен в дне оппозиции. Одна из них — восток / запад — отмечена Ш. Лейтер в работе "Петер­бург Ахматовой": она (героиня) — "восточная подруга", он (герой) — посылает "упреки" и "мольбы", которые приносит "западный ветер". Здесь возможны не только прямые биографические истоки, но и неко­торые дополнительные нюансы смысла, например, реализация семан­тики, заключенной в татарском имени "Ахматова"31.

Устойчива и другая оппозиция, более сложно структурирован­ная: север / Европа. Россия — северная страна, Петербург — север­ная столица, героиня с се принадлежностью этому миру противостоит герою, европейскому жителю. Возникает и цветовая оппозиция: "зе­леный" с синонимическим рядом "весенний", "цветущий" / "белый", то есть зимний, мертвый. О герое "скрытого цикла" сказано: "за ост­ров зеленый / Отдал, отдал родную страну" (1.123); о героине — "И одна в дому оледенелом / Белая лежишь и сиянье белом, / Славя имя горькое мое" (I, 137). Этот мотив прозвучит и в поэзии А. Ахматовой начала 1960-х годов: "Я стала песней и судьбой / Сквозной бессонни­цей и вьюгой" (1, 258).

Отмеченные выше мотивы связаны с философским осмыслени­ем поэтом своего места и роли в определенной системе представле­ний, в том числе геополитических и религиозных. Еще ждут своего осмысления образы "византийства", соотносимые с ними мотивы по­гибели "православной души" в "королевской столице" (это определе­ние имеет очень важную подоплеку), мотивы спора о вере ("Ты говоришь, что вера наша - сон, / И марево столица эта" (1, 136).

Анализ "чужого слова" в стихотворении А. Ахматовой "Мне голос был. Он звал утешно..." позволяет не только еще раз осмыслить проблемы "Ахматова и Данте", "Ахматова и Пушкин", не раз быв­шие предметом научного интереса, но и внести некоторые уточнения в интерпретацию стихотворения "Мне голос был. Он звал утешно..." — произведения, являющегося одним из ранних образцов ахматовской философской лирики.

Примечания:

1 Бобышев Д. Ахматова и эмиграция // Звезда. 1991. № 2.

2 Тамарченко А. "Так не зря мы вместе бедовали...": (Тема эмиграции в
поэзии Анны Ахматовой) // Царственное слово. Ахматовские чтения. Вып. 1.
М., 1992.

8 Markov V. "Kogda v toske samoubijstva" by Anna Axmatova. An Attempt


to Sketch the History of the polm // Text. Symbol. Weltmode II. — Munchen,
1994.

* Корнилов В. Из-под каких развалин говорю... // Лит. газ. 1996. 6 марта. 6 Шилов Л. Звучащие тексты Анны Ахматовой // Царственное слово. Ахматовские чтения. Вып. 1. М., 1992. С. 219.

6 Тамарченко А. Указ. соч. С. 78.

7 Бобышев Д. Указ. соч. С. 178.

в Ахматова А. Соч.: В 2 т. М., 1990. С. 180. В дальнейшем тексты А. Ахматовой цитируются по этому изданию. Первая цифра означает том, вторая — страницу.

9 Анненский И. Ф. Избранные произведения. Л., 1988. С. 170.

10 Бернштейн И. Скрытые поэтические циклы в творчестве Анны Ахма­
товой // Царственное слово. Ахматовские чтения. Вып. 1. М., 1992.

11 См.: Гаспаров М. Л. Стих Ахматовой: четыре его этапа // Литератур­


ное обозрение. 1989. № 5.

11 Непомнящий В. Дар. Заметки о духовной биографии Пушкина // Новый мир. 1989. J* 6. С. 260.

"Markov V. Указ. соч. С. 413. "Тамарченко А. Указ. соч. С. 75.

16 Пушкин А. Поли. собр. соч. Т. 6. М.; Л., 1937. С. 193.

18 Асоян А. "Почтите высочайшего поэта...": Судьба "Божественной ко­медии" Данте в России. М., 1990. С. 60.

17 Лотман Ю. Роман А. С. Пушкина "Евгений Онегин". Комментарий:


Пособие для учителя. Л., 1980. С. 221.

18 Илюшин А. Реминисценции из "Божественной комедии" в русской


литературе XIX в. // Дантовские чтения. 1967. М., 1968.

19 Илюшин А. Указ. соч. С. 159.

20 Илюшин А. Указ. соч. С. 160.

11 Украинский вестник. Харьков, 1817. Ч. 6. № 4. С. 100.

" Сын Отечества. М., 1823. Ч. 87. № 30. С. 183.

28 Катенин П. Избранные произведения. Л., 1965. С. 200.

24 Данте А. Божественная комедия: В переводах русских писателей. СПб., 1913. С. 16.

28 Вестник Европы. 1875. Т. 53. № 5. С. 115.

» Невский альманах. Вып. 2. Пг., 1917. С. 192.

" Данте А. Ад / Перевод Д. Мина. М., 1855. С. 23.

28 Эллис. Иммортели. Вып. II. М., 1904. С. 88.

28 Данте А. Божественная комедия / Пер. М. Лозинского. М., 1967. С. 18.



>0 См.: Мейлах М. Б., Топоров В. Н. Ахматова и Данте // Russian literature 1972. XV; Хлодовский Р. Анна Ахматова и Данте // Дантовские чте­ния. 1990. М., 1993.

81 Leiter Sharon. Akhmatova's Petersburg. Philadelphia, 1983. P. 35.


Verilənlər bazası müəlliflik hüququ ilə müdafiə olunur ©azrefs.org 2016
rəhbərliyinə müraciət

    Ana səhifə